А, там «вечный бой» без снящегося покоя.
Единственный срушный «конкурс», куда липец может безнаказанно вползти – это замуделанный неким «Алексеем» — стукачом и долбоебом.
Гришка за него горой, но Вшивая встала в позу и начала тупить.
Помните, хайфицкая засранка вывалила свои «размышления об породиях», а канадский мудень, который, казалось бы, больше всех заинтересован в данном вопросе, обошел ее высер стороной.
Разногласия-с.
Вывод простой: они почему пытаются сожрать всех окружающих и постоянно провоцируют различные конфликты?
Дык, когда оставшиеся несъедобные окружающие перестанут реагировать на провокации, наши фигуранты начнут есть друг друга – закон Природы, однако.
Однако, фигуранты всегда смогут отыскать врагов в кравчуковских пенатах – так уж они устроены, пенаты эти.
За избушкой ветхой деревянной,
Две тропинки скручены петлёй…
Доцветает жёлтая поляна:
Семена помчатся над землёй,
Полетят, куда — не знают сами,
Часть — навстречу участи такой:
На асфальте сером, под ногами,
Станут серой пылью городской.
— Максимальный полет семян полевых трав – километр-полтора; может, в каких российских дебрях и существуют ветхие деревянные избушки рядом с городом, но выглядит оное – не комильфо.
Косяк №2:
Полетят, куда — не знают сами
— Семенам, в общем-то, по хую, куда лететь – у них нет мозга, следовательно, им думать («знать») нечем.
Сюда же относятся строчки
Для других, летящих вдаль бесстрашно
и
Огород иным казался раем
— Тупизм автора, как всегда, на высоте.
Косяк №3:
Отцветает жёлтая поляна,
Отдавая золото земле
— Семена способны перемещаться на более-менее дальние расстояния только в желудках птиц и млекопитающих.
И выходят они (семена), естественно, вместе с говном (в просторечье – «золотом», см. «золотарь»)
Поэтому, когда липец пишет: «Впечатляюще! Вот так и у людей сУдьбы складываются по-разному», а Номерной добавляет: «Конечно, это не только о растениях», ежу понятно, что они жалуются на свою судьбу: мол, высрали нас не в том месте, теперь мы маемся.
А Хуйсельникова даже не поняла, какую хрень она насочиняла.
Подумаешь! Штангисты – те, вообще, на соревнованиях пердят в открытую, и это считается нормой.
А Хуйло… Ну, да, своеобразный рекордсмен: никому никогда не удавалось за 18 лет насрать на сто пятьдесят миллионов человек, а он смог.
Это ж сколько говна нужно было произвести?..
Ща, кстати, подсчитаем.
Среднестатистический человек выкладывает из себя ~ 200 грамм «золота» в сутки.
Умножаем 0,2 на 365, затем на 18. Получаем 1300 кг с копейками, плюс-минус високосные годы и незапланированные расстройства/закрепления; короче, пусть будет тонна триста пятьдесят.
Поделим эту тонну на все население страны. Получается полная хуйня: голуби – и то больше срут нам на головы.
Нет, сто пудово, Путен – уникум.
… Разгребаю дела в СНТ. Там тоже когда-то был председатель (кстати, персональный друг Каца-Лужкова – оный ему за особые заслуги аж «Волгу» подарил), тот умудрился дважды продать Товариществу ранее купленные(!) столбы линии электропередач, затем деньги положил на какой-то тайный счет и тут же объявил, что счет закрыли, а денежки – тю-тю.
А звали чувака – Наум Абрамович Иоффе.
Заметьте, Вшивая призывает всех воевать («не сбегайте – дайте бой»).
Что это значит? Мол, не фига решать вопрос миром – идите деритесь, не зря я всех вас натравила друг на друга? Главное – устроить междоусобицу, а уж в ней я развернусь – проявлю себя со всех своих толстожопых сторон.
Я знаю десятки достойных (и весьма известных) авторов сайта с.ру, которых никто никогда не троллил, и которым никто не писал никаких «гадостей».
Почему же им – «никто не писал», а нашим обиженным – по их собственным признаниям – строчат чуть ли не каждый час?
И почему их, вообще, принято троллить?
Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в неё так:
– Пожалуйста… Да… Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Профессор Преображенский. Пётр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Пётр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции.
Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооружённых револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть её.
– Позвольте, профессор, – начал Швондер, меняясь в лице.
– Извините… У меня нет возможности повторить всё, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.
Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.
– Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? О, нет, Пётр Александрович! О нет. Больше я так не согласен. Терпение моё лопнуло. Это уже второй случай с августа месяца. Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но, чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы моё имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.
– Позвольте, профессор, – сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, вы извратили наши слова.
– Попрошу вас не употреблять таких выражений.
Швондер растерянно взял трубку и молвил:
– Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение…
Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…
Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
«Как оплевал! Ну и парень!» – восхищённо подумал пёс, – «что он, слово, что ли, такое знает? Ну теперь можете меня бить – как хотите, а я отсюда не уйду.
Трое, открыв рты, смотрели на оплёванного Швондера.
– Это какой-то позор! – несмело вымолвил тот.
– Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Петру Александровичу…
– Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.
Глаза женщины загорелись.
– Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдём… Только я, как заведующий культотделом дома…
– За-ве-дующая, – поправил её Филипп Филиппович.
– Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.
– Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.
Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налётом.
– Почему же вы отказываетесь?
– Не хочу.
– Вы не сочувствуете детям Германии?
– Сочувствую.
– Жалеете по полтиннику?
– Нет.
– Так почему же?
– Не хочу.
Помолчали.
– Знаете ли, профессор, – заговорила девушка, тяжело вздохнув, – если бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом (блондин дёрнул её за край куртки, но она отмахнулась) лица, которых, я уверена, мы ещё разъясним, вас следовало бы арестовать.
– А за что? – с любопытством спросил Филипп Филиппович.
– Вы ненавистник пролетариата! – гордо сказала женщина.
– Да, я не люблю пролетариата, – печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.
– Зина, – крикнул Филипп Филиппович, – подавай обед. Вы позволите, господа?
Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приёмную, молча переднюю и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.
Пёс встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз».
М.А. Булгаков, «Собачье сердце».
*** Мысль такова: должна быть какая-то высшая инстанция, которая могла бы – на законодательном уровне – отстранить пресловутую шайку от прочтения чьих-либо литературных текстов.
Тогда им не над кем будет издеваться и выдавать на гора свои лживые и глупые мыслишки, тогда они начнут грызть друг друга, а победителя мы отловим и посадим в клетку на всеобщее обозрение.
«…Окончательно пёс очнулся глубоким вечером, когда звоночки прекратились и как раз в то мгновение, когда дверь впустила особенных посетителей. Их было сразу четверо…
«Этим что нужно?» – удивлённо подумал пёс.
Гораздо более неприязненно встретил гостей Филипп Филиппович. Он стоял у письменного стола и смотрел на вошедших, как полководец на врагов.
Ноздри его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на ковре.
– Мы к вам, профессор, – заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, – вот по какому делу…
– Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, – перебил его наставительно Филипп Филиппович, – во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филипповича. Молчание продолжалось несколько секунд и прервал его лишь стук пальцев Филиппа Филипповича по расписному деревянному блюду на столе.
– Во-первых, мы не господа, – молвил, наконец, самый юный из четверых, персикового вида.
– Во-первых, – перебил его Филипп Филиппович, – вы мужчина или женщина?
Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной.
– Какая разница, товарищ? – спросил он горделиво.
– Я – женщина, – признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел. Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших – блондин в папахе.
– В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор, – внушительно сказал Филипп Филиппович.
– Я вам не милостивый государь, – резко заявил блондин, снимая папаху.
– Мы пришли к вам, – вновь начал чёрный с копной.
– Прежде всего – кто это мы?
– Мы – новое домоуправление нашего дома, – в сдержанной ярости заговорил чёрный. – Я – Швондер, она – Вяземская, он – товарищ Пеструхин и Шаровкин. И вот мы…
– Это вас вселили в квартиру Фёдора Павловича Саблина?
– Нас, – ответил Швондер.
– Боже, пропал калабуховский дом! – в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками.
– Что вы, профессор, смеётесь?
– Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, – крикнул Филипп Филиппович, – что же теперь будет с паровым отоплением?
– Вы издеваетесь, профессор Преображенский?
– По какому делу вы пришли ко мне? Говорите, как можно скорее, я сейчас иду обедать.
– Мы, управление дома, – с ненавистью заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…
– Кто на ком стоял? – крикнул Филипп Филиппович, – потрудитесь излагать ваши мысли яснее.
– Вопрос стоял об уплотнении.
– Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?
– Известно, – ответил Швондер, – но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живёте в семи комнатах.
– Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.
Четверо онемели.
– Восьмую! Э-хе-хе, – проговорил блондин, лишённый головного убора, однако, это здорово.
– Это неописуемо! – воскликнул юноша, оказавшийся женщиной.
– У меня приёмная – заметьте – она же библиотека, столовая, мой кабинет – 3. Смотровая – 4. Операционная – 5. Моя спальня – 6 и комната прислуги – 7. В общем, не хватает… Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?
– Извиняюсь, – сказал четвёртый, похожий на крепкого жука.
– Извиняюсь, – перебил его Швондер, – вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.
– Даже у Айседоры Дункан, – звонко крикнула женщина.
С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело и он не произнёс ни одного звука, выжидая, что будет дальше.
– И от смотровой также, – продолжал Швондер, – смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.
– Угу, – молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, – а где же я должен принимать пищу?
– В спальне, – хором ответили все четверо.
Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.
– В спальне принимать пищу, – заговорил он слегка придушенным голосом, – в смотровой читать, в приёмной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!.. – вдруг рявкнул он и багровость его стала жёлтой. – Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где её принимают все нормальные люди, то есть, в столовой, а не в передней и не в детской.
– Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, – сказал взволнованный Швондер, – мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.
– Ага, – молвил Филипп Филиппович, – так? – И голос его принял подозрительно вежливый оттенок, – одну минуточку попрошу вас подождать.
«Вот это парень, – в восторге подумал пёс, – весь в меня. Ох, тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет. Не знаю ещё – каким способом, но так тяпнет…
Бей их! Этого голенастого взять сейчас повыше сапога за подколенное сухожилие… Р-р-р…»
Все, что пишет Вшивая, нужно делить на две составляющие: нас трогать нельзя, «врагов» нужно уничтожать.
Поэтому она такая правильная по отношению к своим, и такая агрессивная насчет чужих.
Но ее писанину, прежде всего, необходимо рассматривать в ракурсе самокритики и критики приближенных особ – тогда картинка складывается на все сто.
Каждая фраза Вшивой – камень в огород липца, Хуйсельниковой и т.д.
Но хайфицкая кассирша, с наглостью, свойственной только жидам (хуцпа, ага), предпочитает переводить стрелки на других.
Но они не могут по-другому – это у них в крови, они так воспитаны.
Уроды потому что. Мутанты рода человеческого.
Есть вещи, которые вне стеба.
Я ж из полностью милитаризированной семьи – мои предки отметились в Истории еще во время Польской войны XVIII века, Пугачевского восстания, а потом дошли до Парижа в Первую Отечественную, и во Второй немало за Родину повоевали и гибли, кстати, за нее же. Да и вообще…
Нельзя равнодушно проходить мимо всякого говна, которое ставит под сомнение героизм наших народов, исходя из своих личных, или чьих-то персонально-националистических убеждений.
Да, хер их там, жидов, разберет – маму с чемоданом лишили гражданства, или ее заодно исключили из Партии за того, что Вшивая приставала к студентам в троллейбусах…
Темна вода в облацех.
Но, в результате, идейные предатели оказались неприкаянными «за пределами».
Вот и делают хорошую мину при плохой игре: нищеброд липец ворует яблоки с общественного пляжа и с голодухи жрет неполиткошерную свиную тушенку, а старушка Вшивая постоянно застревает в дверях, убегая на работу – ей приходиться пахать 24 часа в сутки, чтобы хоть как-то существовать в малогабаритной комнатенке марокканского общежития.
Отсюда вся их злоба и зависть.
Я никогда не делил авторов на «слабый» и «сильный», мне до фонаря: как и что кто пишет: ежели что и озвучивал, так это насмешку над тенденцией массового бумагомарания.
Но именно такие примитивно-буйные личности, как Вшивая, липец, Хуйсельникова and иже с ними заставили меня – жизнерадостного эпикурейца – конкретизировать свои умозаключения и подвести теорию под конкретные факты: нельзя писать так, как пишут наши фигуранты – это крайне вредно для Русской Поэзии – раз, и два – подлость, ложь, фанфаронство, вкупе со всеми другими отрицательными человеческими качествами, присущие примитивно-буйным – очень далеки от Поэзии, как таковой.
Чтобы деятели о себе не мнили, как бы они не выпукивали примитивнейшие тексты, никогда им не стать поэтами. Не дано. Даже «технически».
А уж об моральной составляющей я и не говорю – там совсем шансов нет.
Да, ну, из Вшивой критик – как из говна пироги.
А вообще, интересно наблюдать, как она пытается использует мой стиль написания «разборов» стихотворений.
Но пытается бездарно, ибо бесталанна даже в своем подражательстве.
Не может существо, чье т.н. «творчество» было сведено на нет целым рядом специалистов, залупаться на предмет критики чужого творчества.
Это аксиома.
Может быть, жидовская хуцпа подразумевает не только супер-наглость и беспринципность, но еще и абсолютное отупение хуцпоидов?
Не знаю…
Хотите фишку?
Цитирую Вшивую:
«Паук, о котором речь — не массовое явление. По крайней мере, такой концентрации ненависти, желчи и просто какого-то зоологического, болезненного антисемитизма — я не видела — в реале вообще никогда, а в виртуале… только от того ЛГ, портрет которого нарисовала».
Но, блядь, эта старая пизда съебалась из СССР именно «по причине антисемитизма и страха перед погромами».
Я неоднократно отмечал тягу Номерного, Хуйсельниковой, липца, Вшивой Старикашкий Ой-ей-я ко всеобщему наказанию и уничтожению несогласных с ними.
Это у них болезнь. И собственная слабость – в силу ограниченных умственных способностей, ничего сами не могут противопоставить сокрушающему мнению своих «врагов», поэтому только на то и способны, что угрожать и обещать восемь казней египетских.
В общем, сплошные мыльные пузыри.
Единственное их оружие – «пожаловаться модератору/сообщить о нарушении/внести в черный список».
Все.
Правда, прикрываясь этим срушным щитом, оне могут многое себе позволить на просторах кравчуквской вотчины, но их действия похожи на пир вовремя чумы – Интернет живет не одним сайтом с.ру – любой поисковый запрос на тему наших фигурантов приводить читателей или к Соне в Лопатино, или в Домик.
Так что, сколь веревочке не виться, от истины не скрыться: наши разоблачения деятельности фигурантов многократно перевешивают все ихние срушные потуги возомнить себя гениями rусской паезии.
Люди ГИБЛИ, люди совершали ПОДВИГИ во ИМЯ, за каждой смертью стоит КОНКРЕТНЫЙ ЧЕЛОВЕК, а Номерной дудит в свою дуду: «Все хуйня, нас наебали, я прочитал в Педивикии».
И ноет:
«Да, помощь союзников неоценима, и подло и непорядочно ее преуменьшать».
Что он знает об этой «помощи»? За нее СССР золотом платил, она не просто так была. «Неоценима», ага.
И без «второго фронта» победили бы.
…Все они, суки, «умные», со стороны. Осуждают.
А, вот, мой приятель, ветеран боевых действий, создал строительную контору, в которой работают только участники БД. И все там по-честному: он себе берет в разумных пределах (10%, плюс содержание «фирмы», налоги и т.д.), бывшие бойцы, которые этой стране нафиг не нужны, не жалуются.
И хули там Номерной с Хуйсельниковой? Что они сделали для увековечивания/поддержания славы наших воинов?
Ничего.
Сидят в кустах и пердят во все стороны.
Короче, в помойку обоих.
«гаррота — испанское орудие казни через удушение; также оружие ближнего боя, изготовленное из прочного шнура длиной 30—60 см с прикреплёнными к его концам ручками… откуда оно у монголов — вопросы не ко мне…»
Меня всегда забавляла необразованность членов кружка липцовой компании.
Название казни/пытки «гаррота» произошло от испанского «Garrote» — «тесный воротник» — были там тогда такие в моде, кружевные, по самому горлу. Незнание испанского языка вкупе со «знаниями», подчерпнутыми из Педивикии – вот и весь интеллектуальный уровень гражданки Мехайловой.
Я ни коем образом не хочу оправдать творчество Людмилы Преображенской, однако факт остается фактом: монголы прекрасно сотрудничали с западноевропейскими народами, торговали там, даже нанимали отдельные армейские соединения для своих воинских нужд (генуэзская пехота на Куликовом поле, ага).
Так что, понятие «тесный воротник» вполне могло иметь место быть среди будущих строителей степного социализма.
Так-с, легкая пробежка:
У монголов странные обряды.
Их менять им как-то не с руки
— Об «несруках» и без меня много сказано.
Однако, в чем заключается «странность монгольских обрядов»?
Я проснулась с Тамерланом рядом
— Правильно было написать «Я проснулась рядом с Тамерланом», ибо инверсия. Но Вшивая и липец – молчок, оно им не выгодно, указывать на такой инверсионный косяк.
Я же тру усталые глаза
— Ну, жетри, жетри. Это по-французски, ага.
Странный привкус на губах… кумыс ли?
— Тут, конечно, Преображенская тоже накосячила. Но ей простить можно – она не умничает, сносок на свои, подчерпнутые в Педивикии, знания не дает.
Монголы называют кобылье молоко «cу»; а «кумыс» — оно из языков совсем других народов.
У меня складывается ощущение, что все эти горе-энциклопедисты стали умничать только с появлением различного рода общепознавательных Интернет-источников.
А когда даются объяснительные сноски на всякую общеизвестную фигню, то здесь два варианта:
1. Либо аффтар не уверен в себе и комплексует, что его не так поймут.
2. Либо он считает всех читателей за дураков.
Назначение у сносок – совсем другое, и нечего их извращать.
Посмотрел на Ларисо Мехайлову, почитал ее «мысли вслух».
А (махая рукой), такая же ебанутая, как и Хуйсельникова – монопенисуальная штампованная продукция фабрики Крафт-Чука.
Это все верно и все правильно. Как патриот, я горжусь ухарями-чиновниками, которые вовремя все сполнили. )))
Однако, онтариевско-хайфицкая пресса, в лично переписке, сообщила вопиющие подробности надувательного факта:
«Lipets-presse» («липец-Пресс»), со ссылкой на «תפור נייר עיתון» («Вшивую газетенку»):
«Узнав о нуждах своих подчиненных, сын Менделя Ароновича и Цили Вениаминовны – таки наш Дмитрий Анал-Тольевич – отреагировал очень оперативно и предложил в дополнение к недостающим надувным женщинам присовокупить надувных мужчин из его личной эротической коллекции.
Но надувные мужчины оказались бывшими в употреблении, с активными следами пользования самого Дмитрия Анал-Тольевича. Не все иностранцы смогли бы понять и оценить.
Тогда Дмитрий Анал-Тольевич, предварительно разузнав, через какое отверстие будут надувать, и удовлетворившись ответом, решил закрыть амбразуру собственным тухесом в единственном числе.
Причипурившись и одевшись соответствующим образом, российский премьер, по специальному правительственному подземному проходу, прибыл на заранее приготовленную трибуну.
Его надули в порядке общей очереди, но веревочку привязывать не стали – ограничились двумя автомобильными аккумуляторами от «Лады-Калины», подложенными в премьерский бюстгальтер.
Но хитрый Путен все рассчитал заранее. Поэтому аккумуляторы оказались специальными – с пультом дистанционного управления и выводом контактов на тушку сатрапа.
Во время матча самосебяизбранный президент неплохо повеселился, заставляя Анал-Тольевича вскакивать и садиться по первому требованию.
А, когда у всех надувных сорвало низ, оказалось, что наш Менделевич ничем не отличается от своих резиновых коллег женского пола – есть, чем пописать, но нечем гордиться в бане.
Потом, когда трупы резиновых женщин запаковывали в мешки из-под мусора, сдутого Анал-Тольевича сложили в обувную коробку и тем же проходом доставили в Кремаль для последующей релаксации и своевременного выхода на рабочее место».
Единственный срушный «конкурс», куда липец может безнаказанно вползти – это замуделанный неким «Алексеем» — стукачом и долбоебом.
Гришка за него горой, но Вшивая встала в позу и начала тупить.
Помните, хайфицкая засранка вывалила свои «размышления об породиях», а канадский мудень, который, казалось бы, больше всех заинтересован в данном вопросе, обошел ее высер стороной.
Разногласия-с.
Вывод простой: они почему пытаются сожрать всех окружающих и постоянно провоцируют различные конфликты?
Дык, когда оставшиеся несъедобные окружающие перестанут реагировать на провокации, наши фигуранты начнут есть друг друга – закон Природы, однако.
Однако, фигуранты всегда смогут отыскать врагов в кравчуковских пенатах – так уж они устроены, пенаты эти.
)))
За избушкой ветхой деревянной,
Две тропинки скручены петлёй…
Доцветает жёлтая поляна:
Семена помчатся над землёй,
Полетят, куда — не знают сами,
Часть — навстречу участи такой:
На асфальте сером, под ногами,
Станут серой пылью городской.
— Максимальный полет семян полевых трав – километр-полтора; может, в каких российских дебрях и существуют ветхие деревянные избушки рядом с городом, но выглядит оное – не комильфо.
Косяк №2:
Полетят, куда — не знают сами
— Семенам, в общем-то, по хую, куда лететь – у них нет мозга, следовательно, им думать («знать») нечем.
Сюда же относятся строчки
Для других, летящих вдаль бесстрашно
и
Огород иным казался раем
— Тупизм автора, как всегда, на высоте.
Косяк №3:
Отцветает жёлтая поляна,
Отдавая золото земле
— Семена способны перемещаться на более-менее дальние расстояния только в желудках птиц и млекопитающих.
И выходят они (семена), естественно, вместе с говном (в просторечье – «золотом», см. «золотарь»)
Поэтому, когда липец пишет: «Впечатляюще! Вот так и у людей сУдьбы складываются по-разному», а Номерной добавляет: «Конечно, это не только о растениях», ежу понятно, что они жалуются на свою судьбу: мол, высрали нас не в том месте, теперь мы маемся.
А Хуйсельникова даже не поняла, какую хрень она насочиняла.
)))
А Хуйло… Ну, да, своеобразный рекордсмен: никому никогда не удавалось за 18 лет насрать на сто пятьдесят миллионов человек, а он смог.
Это ж сколько говна нужно было произвести?..
Ща, кстати, подсчитаем.
Среднестатистический человек выкладывает из себя ~ 200 грамм «золота» в сутки.
Умножаем 0,2 на 365, затем на 18. Получаем 1300 кг с копейками, плюс-минус високосные годы и незапланированные расстройства/закрепления; короче, пусть будет тонна триста пятьдесят.
Поделим эту тонну на все население страны. Получается полная хуйня: голуби – и то больше срут нам на головы.
Нет, сто пудово, Путен – уникум.
… Разгребаю дела в СНТ. Там тоже когда-то был председатель (кстати, персональный друг Каца-Лужкова – оный ему за особые заслуги аж «Волгу» подарил), тот умудрился дважды продать Товариществу ранее купленные(!) столбы линии электропередач, затем деньги положил на какой-то тайный счет и тут же объявил, что счет закрыли, а денежки – тю-тю.
А звали чувака – Наум Абрамович Иоффе.
)))
Что это значит? Мол, не фига решать вопрос миром – идите деритесь, не зря я всех вас натравила друг на друга? Главное – устроить междоусобицу, а уж в ней я развернусь – проявлю себя со всех своих толстожопых сторон.
Я знаю десятки достойных (и весьма известных) авторов сайта с.ру, которых никто никогда не троллил, и которым никто не писал никаких «гадостей».
Почему же им – «никто не писал», а нашим обиженным – по их собственным признаниям – строчат чуть ли не каждый час?
И почему их, вообще, принято троллить?
Ответ очевиден: заслужили, хуле.
)))
Дни скрываются в прошлом, как в бурой золе©
Пиздец.
И оно еще об рассуждает о высоком и пытается учить писать стихи?
А по ебалу?А не стыдно ли?Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в неё так:
– Пожалуйста… Да… Благодарю вас. Петра Александровича попросите, пожалуйста. Профессор Преображенский. Пётр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Пётр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции.
Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооружённых револьверами и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть её.
– Позвольте, профессор, – начал Швондер, меняясь в лице.
– Извините… У меня нет возможности повторить всё, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.
Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.
– Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? О, нет, Пётр Александрович! О нет. Больше я так не согласен. Терпение моё лопнуло. Это уже второй случай с августа месяца. Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но, чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы моё имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.
– Позвольте, профессор, – сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, вы извратили наши слова.
– Попрошу вас не употреблять таких выражений.
Швондер растерянно взял трубку и молвил:
– Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение…
Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…
Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
«Как оплевал! Ну и парень!» – восхищённо подумал пёс, – «что он, слово, что ли, такое знает? Ну теперь можете меня бить – как хотите, а я отсюда не уйду.
Трое, открыв рты, смотрели на оплёванного Швондера.
– Это какой-то позор! – несмело вымолвил тот.
– Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Петру Александровичу…
– Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.
Глаза женщины загорелись.
– Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдём… Только я, как заведующий культотделом дома…
– За-ве-дующая, – поправил её Филипп Филиппович.
– Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.
– Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.
Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налётом.
– Почему же вы отказываетесь?
– Не хочу.
– Вы не сочувствуете детям Германии?
– Сочувствую.
– Жалеете по полтиннику?
– Нет.
– Так почему же?
– Не хочу.
Помолчали.
– Знаете ли, профессор, – заговорила девушка, тяжело вздохнув, – если бы вы не были европейским светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом (блондин дёрнул её за край куртки, но она отмахнулась) лица, которых, я уверена, мы ещё разъясним, вас следовало бы арестовать.
– А за что? – с любопытством спросил Филипп Филиппович.
– Вы ненавистник пролетариата! – гордо сказала женщина.
– Да, я не люблю пролетариата, – печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.
– Зина, – крикнул Филипп Филиппович, – подавай обед. Вы позволите, господа?
Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приёмную, молча переднюю и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.
Пёс встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз».
М.А. Булгаков, «Собачье сердце».
***
Мысль такова: должна быть какая-то высшая инстанция, которая могла бы – на законодательном уровне – отстранить пресловутую шайку от прочтения чьих-либо литературных текстов.
Тогда им не над кем будет издеваться и выдавать на гора свои лживые и глупые мыслишки, тогда они начнут грызть друг друга, а победителя мы отловим и посадим в клетку на всеобщее обозрение.
)))
«…Окончательно пёс очнулся глубоким вечером, когда звоночки прекратились и как раз в то мгновение, когда дверь впустила особенных посетителей. Их было сразу четверо…
«Этим что нужно?» – удивлённо подумал пёс.
Гораздо более неприязненно встретил гостей Филипп Филиппович. Он стоял у письменного стола и смотрел на вошедших, как полководец на врагов.
Ноздри его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на ковре.
– Мы к вам, профессор, – заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась на четверть аршина копна густейших вьющихся волос, – вот по какому делу…
– Вы, господа, напрасно ходите без калош в такую погоду, – перебил его наставительно Филипп Филиппович, – во-первых, вы простудитесь, а, во-вторых, вы наследили мне на коврах, а все ковры у меня персидские.
Тот, с копной, умолк и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филипповича. Молчание продолжалось несколько секунд и прервал его лишь стук пальцев Филиппа Филипповича по расписному деревянному блюду на столе.
– Во-первых, мы не господа, – молвил, наконец, самый юный из четверых, персикового вида.
– Во-первых, – перебил его Филипп Филиппович, – вы мужчина или женщина?
Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной.
– Какая разница, товарищ? – спросил он горделиво.
– Я – женщина, – признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел. Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших – блондин в папахе.
– В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор, – внушительно сказал Филипп Филиппович.
– Я вам не милостивый государь, – резко заявил блондин, снимая папаху.
– Мы пришли к вам, – вновь начал чёрный с копной.
– Прежде всего – кто это мы?
– Мы – новое домоуправление нашего дома, – в сдержанной ярости заговорил чёрный. – Я – Швондер, она – Вяземская, он – товарищ Пеструхин и Шаровкин. И вот мы…
– Это вас вселили в квартиру Фёдора Павловича Саблина?
– Нас, – ответил Швондер.
– Боже, пропал калабуховский дом! – в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и всплеснул руками.
– Что вы, профессор, смеётесь?
– Какое там смеюсь?! Я в полном отчаянии, – крикнул Филипп Филиппович, – что же теперь будет с паровым отоплением?
– Вы издеваетесь, профессор Преображенский?
– По какому делу вы пришли ко мне? Говорите, как можно скорее, я сейчас иду обедать.
– Мы, управление дома, – с ненавистью заговорил Швондер, – пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…
– Кто на ком стоял? – крикнул Филипп Филиппович, – потрудитесь излагать ваши мысли яснее.
– Вопрос стоял об уплотнении.
– Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?
– Известно, – ответил Швондер, – но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живёте в семи комнатах.
– Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.
Четверо онемели.
– Восьмую! Э-хе-хе, – проговорил блондин, лишённый головного убора, однако, это здорово.
– Это неописуемо! – воскликнул юноша, оказавшийся женщиной.
– У меня приёмная – заметьте – она же библиотека, столовая, мой кабинет – 3. Смотровая – 4. Операционная – 5. Моя спальня – 6 и комната прислуги – 7. В общем, не хватает… Да, впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?
– Извиняюсь, – сказал четвёртый, похожий на крепкого жука.
– Извиняюсь, – перебил его Швондер, – вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.
– Даже у Айседоры Дункан, – звонко крикнула женщина.
С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело и он не произнёс ни одного звука, выжидая, что будет дальше.
– И от смотровой также, – продолжал Швондер, – смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.
– Угу, – молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, – а где же я должен принимать пищу?
– В спальне, – хором ответили все четверо.
Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.
– В спальне принимать пищу, – заговорил он слегка придушенным голосом, – в смотровой читать, в приёмной одеваться, оперировать в комнате прислуги, а в столовой осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!.. – вдруг рявкнул он и багровость его стала жёлтой. – Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где её принимают все нормальные люди, то есть, в столовой, а не в передней и не в детской.
– Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, – сказал взволнованный Швондер, – мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.
– Ага, – молвил Филипп Филиппович, – так? – И голос его принял подозрительно вежливый оттенок, – одну минуточку попрошу вас подождать.
«Вот это парень, – в восторге подумал пёс, – весь в меня. Ох, тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет. Не знаю ещё – каким способом, но так тяпнет…
Бей их! Этого голенастого взять сейчас повыше сапога за подколенное сухожилие… Р-р-р…»
↓
)))
Поэтому она такая правильная по отношению к своим, и такая агрессивная насчет чужих.
Но ее писанину, прежде всего, необходимо рассматривать в ракурсе самокритики и критики приближенных особ – тогда картинка складывается на все сто.
Каждая фраза Вшивой – камень в огород липца, Хуйсельниковой и т.д.
Но хайфицкая кассирша, с наглостью, свойственной только жидам (хуцпа, ага), предпочитает переводить стрелки на других.
Но они не могут по-другому – это у них в крови, они так воспитаны.
Уроды потому что. Мутанты рода человеческого.
А Номерной — клинический идиот.
Я ж из полностью милитаризированной семьи – мои предки отметились в Истории еще во время Польской войны XVIII века, Пугачевского восстания, а потом дошли до Парижа в Первую Отечественную, и во Второй немало за Родину повоевали и гибли, кстати, за нее же. Да и вообще…
Нельзя равнодушно проходить мимо всякого говна, которое ставит под сомнение героизм наших народов, исходя из своих личных, или чьих-то персонально-националистических убеждений.
Темна вода в облацех.
Но, в результате, идейные предатели оказались неприкаянными «за пределами».
Вот и делают хорошую мину при плохой игре: нищеброд липец ворует яблоки с общественного пляжа и с голодухи жрет неполиткошерную свиную тушенку, а старушка Вшивая постоянно застревает в дверях, убегая на работу – ей приходиться пахать 24 часа в сутки, чтобы хоть как-то существовать в малогабаритной комнатенке марокканского общежития.
Отсюда вся их злоба и зависть.
)))
Но именно такие примитивно-буйные личности, как Вшивая, липец, Хуйсельникова and иже с ними заставили меня – жизнерадостного эпикурейца – конкретизировать свои умозаключения и подвести теорию под конкретные факты: нельзя писать так, как пишут наши фигуранты – это крайне вредно для Русской Поэзии – раз, и два – подлость, ложь, фанфаронство, вкупе со всеми другими отрицательными человеческими качествами, присущие примитивно-буйным – очень далеки от Поэзии, как таковой.
Чтобы деятели о себе не мнили, как бы они не выпукивали примитивнейшие тексты, никогда им не стать поэтами. Не дано. Даже «технически».
А уж об моральной составляющей я и не говорю – там совсем шансов нет.
Путен… — какой из него Президент?
Что для народа российского ценно? –
Вора поймать и повесть в момент.
Электорат, оболваненный лихо,
Вору осанну поет… Дураки!
Все – тишь, да гладь… Увядает шумиха…
Только сжимаются крепче тиски…
Скоро дышать станет всем несподручно –
Или – плати, или – молча умри.
Ибо – доказано нынче научно –
Путен – наш вождь от зари до зари.
)))
А вообще, интересно наблюдать, как она пытается использует мой стиль написания «разборов» стихотворений.
Но пытается бездарно, ибо бесталанна даже в своем подражательстве.
Не может существо, чье т.н. «творчество» было сведено на нет целым рядом специалистов, залупаться на предмет критики чужого творчества.
Это аксиома.
Может быть, жидовская хуцпа подразумевает не только супер-наглость и беспринципность, но еще и абсолютное отупение хуцпоидов?
Не знаю…
Хотите фишку?
Цитирую Вшивую:
«Паук, о котором речь — не массовое явление. По крайней мере, такой концентрации ненависти, желчи и просто какого-то зоологического, болезненного антисемитизма — я не видела — в реале вообще никогда, а в виртуале… только от того ЛГ, портрет которого нарисовала».
Но, блядь, эта старая пизда съебалась из СССР именно «по причине антисемитизма и страха перед погромами».
Обосратушки получились, да?
)))
Это у них болезнь. И собственная слабость – в силу ограниченных умственных способностей, ничего сами не могут противопоставить сокрушающему мнению своих «врагов», поэтому только на то и способны, что угрожать и обещать восемь казней египетских.
В общем, сплошные мыльные пузыри.
Единственное их оружие – «пожаловаться модератору/сообщить о нарушении/внести в черный список».
Все.
Правда, прикрываясь этим срушным щитом, оне могут многое себе позволить на просторах кравчуквской вотчины, но их действия похожи на пир вовремя чумы – Интернет живет не одним сайтом с.ру – любой поисковый запрос на тему наших фигурантов приводить читателей или к Соне в Лопатино, или в Домик.
Так что, сколь веревочке не виться, от истины не скрыться: наши разоблачения деятельности фигурантов многократно перевешивают все ихние срушные потуги возомнить себя гениями rусской паезии.
)))
Привел сантехник аргумент:
— Воткнем хрусталик в жопу внуку –
И вы прозреете в момент.
Дедок у Павлова был крепкий –
Потомка вздумал воспитать:
— Хрусталик мы заменим репкой –
Внучок узнает благодать!
Так и свершилось – репка в жопе.
Страдает бедный Номерной –
На зависть пафосной Европе
Стехами лечит геморрой.
)))
)))
Люди ГИБЛИ, люди совершали ПОДВИГИ во ИМЯ, за каждой смертью стоит КОНКРЕТНЫЙ ЧЕЛОВЕК, а Номерной дудит в свою дуду: «Все хуйня, нас наебали, я прочитал в Педивикии».
И ноет:
«Да, помощь союзников неоценима, и подло и непорядочно ее преуменьшать».
Что он знает об этой «помощи»? За нее СССР золотом платил, она не просто так была. «Неоценима», ага.
И без «второго фронта» победили бы.
…Все они, суки, «умные», со стороны. Осуждают.
А, вот, мой приятель, ветеран боевых действий, создал строительную контору, в которой работают только участники БД. И все там по-честному: он себе берет в разумных пределах (10%, плюс содержание «фирмы», налоги и т.д.), бывшие бойцы, которые этой стране нафиг не нужны, не жалуются.
И хули там Номерной с Хуйсельниковой? Что они сделали для увековечивания/поддержания славы наших воинов?
Ничего.
Сидят в кустах и пердят во все стороны.
Короче, в помойку обоих.
«гаррота — испанское орудие казни через удушение; также оружие ближнего боя, изготовленное из прочного шнура длиной 30—60 см с прикреплёнными к его концам ручками… откуда оно у монголов — вопросы не ко мне…»
Меня всегда забавляла необразованность членов кружка липцовой компании.
Название казни/пытки «гаррота» произошло от испанского «Garrote» — «тесный воротник» — были там тогда такие в моде, кружевные, по самому горлу. Незнание испанского языка вкупе со «знаниями», подчерпнутыми из Педивикии – вот и весь интеллектуальный уровень гражданки Мехайловой.
Я ни коем образом не хочу оправдать творчество Людмилы Преображенской, однако факт остается фактом: монголы прекрасно сотрудничали с западноевропейскими народами, торговали там, даже нанимали отдельные армейские соединения для своих воинских нужд (генуэзская пехота на Куликовом поле, ага).
Так что, понятие «тесный воротник» вполне могло иметь место быть среди будущих строителей степного социализма.
Так-с, легкая пробежка:
У монголов странные обряды.
Их менять им как-то не с руки
— Об «несруках» и без меня много сказано.
Однако, в чем заключается «странность монгольских обрядов»?
Я проснулась с Тамерланом рядом
— Правильно было написать «Я проснулась рядом с Тамерланом», ибо инверсия. Но Вшивая и липец – молчок, оно им не выгодно, указывать на такой инверсионный косяк.
Я же тру усталые глаза
— Ну, жетри, жетри. Это по-французски, ага.
Странный привкус на губах… кумыс ли?
— Тут, конечно, Преображенская тоже накосячила. Но ей простить можно – она не умничает, сносок на свои, подчерпнутые в Педивикии, знания не дает.
Монголы называют кобылье молоко «cу»; а «кумыс» — оно из языков совсем других народов.
У меня складывается ощущение, что все эти горе-энциклопедисты стали умничать только с появлением различного рода общепознавательных Интернет-источников.
А когда даются объяснительные сноски на всякую общеизвестную фигню, то здесь два варианта:
1. Либо аффтар не уверен в себе и комплексует, что его не так поймут.
2. Либо он считает всех читателей за дураков.
Назначение у сносок – совсем другое, и нечего их извращать.
Посмотрел на Ларисо Мехайлову, почитал ее «мысли вслух».
А (махая рукой), такая же ебанутая, как и Хуйсельникова – монопенисуальная штампованная продукция фабрики Крафт-Чука.
)))
Однако, онтариевско-хайфицкая пресса, в лично переписке, сообщила вопиющие подробности надувательного факта:
«Lipets-presse» («липец-Пресс»), со ссылкой на «תפור נייר עיתון» («Вшивую газетенку»):
«Узнав о нуждах своих подчиненных, сын Менделя Ароновича и Цили Вениаминовны – таки наш Дмитрий Анал-Тольевич – отреагировал очень оперативно и предложил в дополнение к недостающим надувным женщинам присовокупить надувных мужчин из его личной эротической коллекции.
Но надувные мужчины оказались бывшими в употреблении, с активными следами пользования самого Дмитрия Анал-Тольевича. Не все иностранцы смогли бы понять и оценить.
Тогда Дмитрий Анал-Тольевич, предварительно разузнав, через какое отверстие будут надувать, и удовлетворившись ответом, решил закрыть амбразуру собственным тухесом в единственном числе.
Причипурившись и одевшись соответствующим образом, российский премьер, по специальному правительственному подземному проходу, прибыл на заранее приготовленную трибуну.
Его надули в порядке общей очереди, но веревочку привязывать не стали – ограничились двумя автомобильными аккумуляторами от «Лады-Калины», подложенными в премьерский бюстгальтер.
Но хитрый Путен все рассчитал заранее. Поэтому аккумуляторы оказались специальными – с пультом дистанционного управления и выводом контактов на тушку сатрапа.
Во время матча самосебяизбранный президент неплохо повеселился, заставляя Анал-Тольевича вскакивать и садиться по первому требованию.
А, когда у всех надувных сорвало низ, оказалось, что наш Менделевич ничем не отличается от своих резиновых коллег женского пола – есть, чем пописать, но нечем гордиться в бане.
Потом, когда трупы резиновых женщин запаковывали в мешки из-под мусора, сдутого Анал-Тольевича сложили в обувную коробку и тем же проходом доставили в Кремаль для последующей релаксации и своевременного выхода на рабочее место».
)))